Полковник Штерн.
Он остановился в трёх шагах от меня. Окинул взглядом комнату, туман, сломанную панель медгазов, свистящую трубку с кислородом, разбитый маячок, провода в моих руках. Глаза задержались на манометре, стрелка которого лежала в красной зоне.
И вернулись ко мне.
— Инженер, я полагаю? — голос через мембрану респиратора звучал глухо и механически, как из старого радиоприёмника. — Ты доставил мне много хлопот. Бросай свои игрушки и ложись на пол. Может быть, я оставлю тебе мозг.
Я не двинулся.
Чуть свёл руки. На сантиметр. Между оголёнными жилами проскочила искра, маленькая, ярко-синяя, с сухим электрическим треском, от которого воздух в помещении словно вздрогнул.
Бойцы дёрнулись. Стволы автоматов качнулись вверх, пальцы побелели на спусковых крючках. Один из них шагнул назад, к двери.
— Стой где стоишь, полковник, — мой голос был хриплым от задержанного дыхания и газа, который всё-таки просачивался в лёгкие, но слова выходили чётко, как пули из нарезного ствола. — В этой комнате тридцать два процента кислорода. Аэрозоль твоего «Морфея» в такой среде классифицируется как объёмно-детонирующая смесь. Знаешь, что это значит? Вакуумная бомба. При замыкании цепи рванёт на четыре кило тротила. Зона поражения, весь твой сектор. Стены бетонные, ударная волна пойдёт по коридорам. Всё, что внутри, превратится в фарш.
Тишина.
Только свист кислорода из сломанной трубки и далёкое шипение «Морфея» из вентиляции. Сирена где-то за стенами продолжала выть, но здесь, в этом кафельном склепе, повисла такая тишина, что я слышал, как бьётся сердце ближайшего бойца ЧВК. Частое, нервное. Сто сорок ударов в минуту, не меньше.
— Ты физику учил, Штерн? — спросил я. — Твои бойцы выстрелят, искра от пули о металл. Я сведу руки, искра от замыкания. Даже если ты просто пернёшь неудачно в своём респираторе, статическое электричество на синтетике халата может дать разряд. И мы взлетим на воздух. Все. Вместе. И весь твой зоопарк, и все твои секреты, и вся твоя карьера разлетятся по джунглям ровным слоем пепла.
Штерн не шевелился. Водянистые глаза за стеклом респиратора смотрели на меня, потом переместились на манометр. Стрелка лежала в красной зоне, прижатая к ограничителю. Потом вернулись к проводам в моих руках.
Он был умный. Это читалось в том, как он считал, быстро, молча, перебирая варианты, как костяшки на счётах. Блеф или нет? Стоит ли рисковать? Сколько стоит этот сектор, оборудование, образцы, данные? Сколько стоит его собственная жизнь?
Подсчеты ему не понравились.
— А теперь, полковник, — сказал я, и искра снова треснула между проводами, синяя, злая, голодная, — давай поговорим о моём питомце. И о том, как мы отсюда выйдем.
Штерн медленно поднял руку. Бойцы ЧВК, которые уже вжимали приклады в плечи и выбирали слабину спусковых крючков, замерли. Стволы опустились на сантиметр. Потом ещё на сантиметр.
Красные точки лазеров дрожали на моей груди, как два больных светлячка.
Штерн смотрел на меня. Я смотрел на Штерна. Между нами висел туман «Морфея», свистел кислород, и пять сантиметров оголенной меди отделяли всех нас от четырёх килограммов тротилового эквивалента.
Мне казалось, или в водянистых глазах за респиратором мелькнуло что-то похожее на интерес?
Глава 19
Я дал ему время просчитать все варианты. Чтобы мысль, так сказать, оформилась.
Пять секунд. Десять. Достаточно, чтобы умный человек понял расклад, а дурак успел сделать глупость. Штерн был умный. Бойцы за его спиной были дураками, но послушными дураками, а это, пожалуй, важнее.
— Ты умный мужик, полковник, — сказал я, и голос через мембрану противогаза звучал глухо, бесчеловечно, как из-под бетонной плиты. — Ты умеешь считать. Взрыв здесь, это конец твоей карьеры. Всего, что ты тут собирал по кусочкам в своих стеклянных клетках.
Я чуть свёл руки. Не до искры, но достаточно, чтобы увидеть, как зрачки Штерна дрогнули, отследив движение.
— Убирай своих псов, — закончил я.
Тишина длилась три удара сердца. Моего сердца, которое колотилось где-то в районе ста тридцати, нагоняя адреналин в кровь «Трактора» и удерживая «Морфей» на расстоянии вытянутой руки от нейросети.
Штерн повернул голову к бойцам. Движение было медленным, контролируемым, как поворот орудийной башни. Он посмотрел на них, потом на меня, потом снова на них. И кивнул.
— Все на выход, — голос был ровным, без надрыва. Командный тон человека, привыкшего, что его приказы не обсуждают. — Ждать в коридоре. Дверь закрыть, но не блокировать.
Первый боец не двинулся. Красная точка лазера дрожала на моей груди, и за стеклом противогаза я видел напряжённые глаза человека, который получил приказ, противоречащий всем его инстинктам.
— Полковник, по протоколу…
— Я сказал на выход, — Штерн не повысил голос. Не нужно было. Что-то в его интонации, какая-то стальная нотка под бархатом, заставила бойца заткнуться на полуслове, как будто ему вставили кляп.
Они начали отступать. Задом, не опуская стволов, не сводя с меня лазеров до последнего момента.
Первый пятился к двери, нащупывая проём спиной. Второй двигался зеркально, прикрывая напарника. Профессионалы. В другой ситуации я бы оценил, а сейчас просто считал секунды и ждал, пока красные точки уползут с моего тела.
Первый шагнул за порог. Второй за ним. Гермодверь поползла вниз. Медленно, с гидравлическим шипением, уменьшая просвет. Лицо последнего бойца, обрамлённое стеклом противогаза, смотрело на меня из сужающейся щели, и в этих глазах читалось обещание, которое мне очень не хотелось проверять.
Дверь встала. Не закрылась до конца, внизу осталась щель сантиметров в пятнадцать, через которую тянуло сквозняком из коридора. Не заблокирована, как и было приказано. Просто опущена.
В комнате осталось трое. Я с проводами. Алиса у стены. И Штерн между нами, стоящий посреди белёсого тумана, как призрак в пустом соборе.
Газ продолжал работать. «Морфей» поднялся до уровня груди, и мои ноги в этом молочном киселе были невидимыми, чужими, и ватная тяжесть ползла выше, к рёбрам, к плечам. Кислород из сломанной трубки свистел в углу, разбавляя смесь, но не нейтрализуя.
Часы тикали. Мои внутренние часы, и часы «Морфея», и часы терпения тех бойцов за дверью, которые сейчас наверняка докладывали начальству и ждали приказа.
Штерн поднял руки к лицу и снял респиратор. Медленно, как будто снимал театральную маску после спектакля. Лицо под ним было мокрым от пота, бледным, с тонкими бесцветными губами, сжатыми в линию. Он достал из кармана халата платок, белый, накрахмаленный, и промокнул лоб с аккуратностью хирурга, промакивающего операционное поле. А затем надел противогаз обратно.
— Ну, допустим, — хрипло сказал он. — Ты выиграл пять минут. Может, десять, пока мои люди не решат, что живой полковник хуже мёртвого. Что дальше? Вертолёт не прилетит. Лифт на Землю не спустится. Ты стоишь в газовой камере с двумя проводами, и всё твоё преимущество закончится, когда «Морфей» доберётся до твоего мозга и ты свалишься на пол. Это случится через, — он посмотрел на потолок, прикидывая, — две минуты? Три?
— Хватит, — ответил я. — Что здесь происходит? Зачем тебе этот цирк уродов за стеной?
Штерн сложил платок и убрал обратно в карман. Движения были точными, экономными, как у человека, привыкшего работать с мелкими предметами. Руки хирурга. Или вивисектора.
— Это не цирк, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка обиды, искренней или хорошо сыгранной, не разберёшь. — Это эволюция. Мы находимся на планете, которая отстала от Земли на шестьдесят пять миллионов лет развития. Здесь всё, буквально всё, создано для того, чтобы убивать нас. Фауна, флора, бактерии, грибки, даже воздух. Мы пытаемся сделать этот мир полезным. Управляемым. Приручить то, что было создано природой, и поставить на службу…
— Заткнись, — Алиса вышла из-за моей спины.
Шагнула вперёд, и я увидел, как её руки сжаты в кулаки, как побелели костяшки. Её трясло, но это была уже не паника. Это был гнев.
